Меня привлекает вечность я с ней знакома ее первый признак

Иосиф Бродский - Что ты делаешь, птичка, на черной ветке ()

меня привлекает вечность я с ней знакома ее первый признак

Меня привлекает вечность. Я с ней знакома. Ее первый признак — бесчеловечность. И здесь я — дома. (с) Иосиф Бродский. @темы. а когда добежала стихотворение до конца: – Неправда! Меня привлекает вечность. Я с ней знакома. Ее первый признак – бесчеловечность. И здесь я . Птица у Бродского “повторима”, поэтому она и ближе к вечности: Меня привлекает вечность. Я с ней знакома. Ее первый признак – бесчеловечность.

Она - об инкубусе нацеленном на идею собственной совершенности, полного воплощения данный образ включает и столь насущную для современности "машинную" парадигму: В традиции еврейского фольклора Голем - это идол, наделенный жизнью. Термин "голем" встречается в Библии Псалмы Своей современной смысловой коннотации "голем" обязан множеству возникших в средние века легенд о неких волхвах, которые с помощью чар или комбинации букв, образующей одно из имен Бога, или и того и другого, могли оживлять предметы, изображающие людей - идолов.

Иосиф Бродский - Цитата

Буквы, написанные на бумаге, помещались в рот голема или прикреплялись к его голове. После чего голем оживал. Удаление букв из рта голема приводило к его смерти - парализации. Он не умирал, поскольку априори не был живым, он - так сказать, выключался.

меня привлекает вечность я с ней знакома ее первый признак

В ранних легендах голем предстает как идеальный слуга. Его единственный недостаток состоит в том, что он слишком буквально, или слишком механистично - не творчески - понимает приказания своего господина. В м веке образ голема приобретает черты с одной стороны защитника общины евреев в периоды опасности возникновения погромов, а с другой - становится пугающим фольклорным персонажем.

Буква, по сути, подобна числу, хотя бы в смысле кода. Сходство, казалось бы, поверхностное, но чрезвычайная роль буквы и числа в Каббале позволяет нам предположить об их глубинном родстве. Голем вещь несовершенная, то есть - уродливая. История его неполного творения начинается с буквы. Которая, как известно, мертва. Поиски Слова, Имени как стремление к полному творению как раз и обусловливают повествование-жизнь такого субъекта наррации.

В этом стремлении от Буквы к Слову, к высшей форме Языка и состоит, на наш взгляд, метафизическая суть поэтических приключений недовоплощенного инкубуса "гомункула", "голема", "ястреба", "недоноска", "сомнамбулы" в литературе.

В дополнение приведем некоторые наиболее интересные примеры такого "энтелехического" письма. Целый ряд стихотворений Алексея Парщикова "Афелий", "Сомнамбула", "Нефть", "Долина транзита"а также повесть "Подпись" основываются на подобном "энтелехическом" или - что в данном случае точнее соответствует характеру сюжетов - "сомнамбулическом" способе письма. Недовоплощенность Сомнамбулы, определяющая его "энтелехические" устремления, состоит в том, что он не способен проснуться окончательно, стать онтологически включенным в происходящие события поэтического мифа.

Напряжение повествования задается тревожной застывшестью, балансированием Сомнамбулы на грани его полусна при опасной с точки зрения эквилибристики диспозиции тела: Совершенно непонятно, как слепому и пассивному Сомнамбуле удается порождать события. Его зрение слепо в том смысле, что оно онтологически не актуализировано. Все, что он видит и одновременно не видит, происходит вокруг него - в поле его зрящей слепоты - подобно видению сюжета. Данное обстоятельство определяет схожесть его позиции с точкой зрения наблюдающего литературную реальность читателя.

Глаз сомнамбулы подобен кинематографической камере пассивного наблюдения. Его точка обозрения определена парадоксальным совмещением "слепого пятна" и источника ясного видения и порождения сюжета.

Сюжетная реальность вокруг Сомнамбулы по сути представляет собой сон.

Александр Иличевский. Метафизика крика и метафизика плача

Она порождается его глазом в том смысле, в котором сон снится сознанию, бессильному вмешаться в его происхождение. Такая смыслопорождающая ситуация наблюдения, как нам кажется, потому является столь интригующей, что она совпадает с точкой зрения читателя, но при этом вынесена или внесена в самый мир произведения. Для читателя литературная реальность представляет собой своего рода сон, который им самим в той или иной степени воспроизводится и порождается.

Включение такого пассивно-активного читательского ракурса в поле литературной реальности, порождаемой поэтической наррацией, во-первых, создает эффект пристальности, усиливающей достоверность событий речи, и, во-вторых, за счет двойного, внутренне остраненного отражения придает повествованию свойство, так сказать, интеллигибельной стереоскопичности.

Ксения Урываева Что ты делаешь, птичка (И Бродский)

Смысл движущего Сомнамбулу устремления к окончательному просыпанию совпадает с подразумеваемым желанием читателя оказаться воочию с тем, что происходит внутри стихотворения. Это, как нам кажется, и определяет особую увлекательность такого - "сомнамбулического" повествования. Причем отметим важность фотографического способа регистрации поэтической речи, парадоксально происходящей при как бы слепом присутствии героя - ср.: Необходимо также отметить, что во всех вышеуказанных произведениях А.

На ней в виде первой буквы еврейского алфавита изображен повешенный за ноги человек, чья геометрическая диспозиция символизирует следующие интересующие нас здесь метафизические ситуации: В начале романа Шмуэля Йосефа Агнона "Только вчера" главный герой делает надпись на спине бродячей собаки "бешенная собака" ср.

В ознаменование совершённости повествования - в финале собака кусает главного героя, и тот умирает от водобоязни. В повести Агнона "Эйдо и Эйнам" абсолютно неисчерпаемой в отношении символизма своих образов главный герой поглощен тайной "лунной болезни" своей возлюбленной, которая в периоды полнолуния сомнамбулически бродит по крышам Иерусалима.

Возможная разгадка связывается им с некими тайными письменами на забытом языке. Попытка прочтения этих письмен - одухотворения их Буквы в Слово - по сути, и разворачивает напряженное повествование повести.

Повествование строится на основе поисков полного воплощения безымянного духа, обретения им подлинного, не искусственного бытия через посредство демиургического действа письма, создающего миф конкретной литературной реальности. Создаваемый им искусственный мир населяется далеко не дружелюбными к их создателю мифологическими персонажами.

Черная матушка - одновременно женская ипостась творческого начала и смерти - помогает безымянному духу одухотворить его мир, засевая поле "страхом, надеждой, нежностью, мечтой, грустью и сожалением". Однако, в результате потерпев фиаско, так и не сумев овладеть собственным Именем, безымянный дух вынужден покинуть свой мир: А матушка ему на ухо шепчет: Встану я на ноги, пойду по черной земле, украду тебя из миров и пространства, в даль далей унесу, и там станем мы жить.

Лежал ты в поле, всеми забытый и брошенный, не в мире самом, а лишь возле.

меня привлекает вечность я с ней знакома ее первый признак

Теперь унесу я тебя, в самую глубь, и будешь ты жить в самой сердцевинке. Бродского "Два часа в резервуаре" и "Разговор с небожителем".

Дабы избежать риска тавтологичности мы оставляем эти цитаты без каких-либо сопроводительных пояснений, выделяя особенно важные в контексте наших рассуждений места курсивом отметим только, что намеченное в стихотворении "Два часа в резервуаре" различение мистики и метафизики - "и жизнь видна уже не дальше черта" - содержит в себе полемическое различие образов Ястреба и Недоноска, а также, что Небожитель, "одной из кукол пересекающий полночный купол", - по сути, все тот же инкубус.

У Бродского такой разговор ведет одушевленное с неодушевленным. Всякая вещь — таинственна, не меньше космического пришельца.

Она и есть тот самый Другой с большой буквы, который пришел к нам с той стороны, из другого измерения, буквально из потустороннего мира, в котором время значит вовсе не то же самое, что у. У вещи иной хронологический горизонт: Впрочем, и мы — для нее пришельцы. Для нас время идет, для вещи — стоит. Или, что то же самое: Разглядывая в музее персидскую стрелу, автор рассуждает о парадоксальных отношениях вещи со временем: Но, выражаясь книжно, как жидкость в закупоренном сосуде, они неподвижны, а ты подвижна, равнодушной будучи к их секунде.

Деля с вещами одно — жилое — пространство, мы катастрофически не совпадаем во времени: Поэтому через вещь — как в колодец — смертный может заглянуть к бессмертным. И это достаточный резон, чтобы не меньше пейзажа интересоватьс интерьером. Он всегда волновал Бродского, поэтому в его стихах так много мебели — особенно стульев, наверное из-за того, что у них, как у нас, есть ноги. Интерьер населен вещами, которые настолько срослись с нами, что стали соузниками, кентаврами, полуодушевленными существами, недостающим звеном в эволюции.

В этих интимных декорациях разворачиваетс самое пронзительное — я настаиваю на этом определении, что бы оно ни означало применительно к поэзии — стихотворение книги: Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло. Что интересней на свете стены и стула? Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером таким же, каким ты был, тем более — изувеченным? Здесь же мы найдем один из обычных у Бродского афоризмов: